ksenik_dan

Моему большому другу Алёне - 4 года. Едим с ней на полу в кухне арбуз.
- У меня для тебя есть секрет, - говорю.
А она:
- Зачем мне твой секрет, когда у меня есть ты?

Суббота, утро. ( Еду в Россию на электричке... )

Серёга в свои семь ушёл из дома вместе с морской свинкой Надюшей. Теперь они живут в детском доме города Покрова.
Баба Зина кормила его кошачьим кормом, а теперь он ему больше не нравится, - спокойно рассказывает Серёга, наливая кошке в блюдце молоко. Толстая полосатая кошка позволяет себя обнимать и, в сущности, довольна.

Друзья, спасибо нам всем.
Спасибо Косте, Денису, Ане и Анечке.
Спасибо всем, кто не остаётся равнодушен.
Всем, кто живёт свою жизнь сам.
Потому как каждого где-то ждут.
Тем и живы.

…и на столе остались только чай и чашки.
Ни записки, ни крошек. Пришлось заглянуть под скатерть, под стол, под буфет. Но буфет, - этот древний сундук для хранения всякой маленькой радости, принесённый отцом по случаю отсутствия денег и дров, страшного холода, а потом, по тому же случаю, не расколоченный в куски на растопку, так и остался стоять в углу, прислонённый к стене, и для верности привязанный пояском детского халатика к гвоздю для белья, - буфет хранил великое молчание. Он стоял сегодня чересчур прямо для самого себя, и ключ, обычно тоже привязанный на тесёмку к ручке, не бросался в глаза. Мы же помнили - ключ от буфета, этого самого, глиняно-коричного, наводящего страх своей колченогостью на каждого из нас, входящего ночью попить воды и не включающего свет из-за отцовской "экономии" - наверняка, как казалось нам, жуткой болезни, таких же красных слезящихся глаз и хриплого кашля, как у соседа напротив, - всегда был на одном месте. Может быть, его сдвигали на миллиметр - два в сторону, но никогда не убирали от нас совсем. Он должен был всегда находиться перед глазами и ничего не говорить о тайниках, которые запирал, потому что каждый обитатель дома, лишённый за провинность сладкого, знал - если ход оказался неверным, и отец держал тебя за руку, сорвавшую его ягоды раньше срока, у тебя оставался шанс всё исправить к завтрашнему чаепитию, - придумай сам, может быть, прополоть траву или распутать удочки, или найти его очки, неизменно оставляемые на обеденном столе под полотенцем. А что было нужно делать нам теперь, когда на тесёмке не оказалось ключа?
Мы сидели на полу, всё таком же щербатом, и мы верили, что половицы истёрлись сами, от времени, хотя прекрасно знали - 2017 партий "в ножички" не проходят для дерева бесследно. Кто это начал говорить первым, вспомнил и произнёс вслух - мы теперь одни в доме. Неужели из-за собаки? Он ушёл, наш отец, так просто взял с собой хлеба, удочку, трубку, наверно, старые сапоги, и рано утром, - мы ведь не заметили, как он спускался с крыльца и шёл мимо окон и цветущих пионов, значит это было утро, очень раннее утро, почти поздняя ночь, такой краешек, когда нет никакого времени, а есть только земля и небо, - ушёл от нас и ничего не сказал.
А может быть, подумал другой из нас, он сказал всё заранее? Так бывает, мы видели в кино, в таких залах с бархатными креслами и бело-золотыми потолками, когда говорят всё заранее, а потом показывают конец фильма. Отец водил нас туда в выходные. Мы не хотели идти. Это были выходные дождя, тогда с неба беспрестанно текла вода и смотреть в зоопарке на белых журавлей не было никакого смысла, мы так и сказали ему, - никакого смысла, - он как-то странно взглянул на нас, на всех сразу, будто у нас стало одно большое лицо, и махнул рукой - пойдём.
Так мы попали в синематограф. Поднялись по ступенькам, попили чай в буфете с клеёнкой на столах, пока наши плащи сохли в гардеробе, и пошли в зал.
Разве мы помним сейчас, о чём было это кино? Такое яркое и шумное, оно сразу заглушило в нас звук дождя, стало тепло и радостно, а этот человек в сапогах, которого мы привыкли окликать по имени только когда всех наших рук не хватало, сидел и смотрел на нас краем глаза. Да, мы до сих пор чувствуем это - он смотрел на нас не глазами, а именно краем, и даже здесь, под запертым буфетом, на не метённом нами полу, мы старались вспомнить - когда - и понять - почему - он вышел из зала и пошёл туда, где был дождь и птицы.
Дерево стало холодным, вот в чём дело. Мы не топили печь уже два дня, просто думали, как-то не к спеху, а теперь оно намагничивает нас своим холодом, и это было странным - вот так спокойно смотреть, как темнота заливается в окна, будто вода в открытые шлюзы. Поэтому кто-то из нас, кто сегодня боялся темноты, тихонько заплакал. И снова странно - мы закричали ему, чтоб он заткнулся со своим страхом, чтоб он молчал, потому что и без него тошно! Стало действительно тихо, только мерно капала вода из умывальника, вот и все звуки.
Послушайте, сказал один из нас, сегодня самый старший, мы, что, забыли? Забыли, да? И он тоже замолчал.
Мы действительно забыли. Ведь ещё с начала года мы договорились, кто по каким дням будет чистить ложки и точить ножи, мести крыльцо и пол в доме, кто будет читать потёртый том истории отцу, а заодно и нам, кто будет приносить добрые вести, а кто будет бояться темноты. Дел, в сущности, было не много, мы разбросали их по календарю так, чтобы раз в неделю происходило что-нибудь из списка неожиданностей. Вот и сейчас настало время сбыться, но все эти непонятности вскружили голову и - получите - мы сидим на полу под буфетом, кажется, будто мы ходим вокруг него кругами, и один из нас беззвучно плачет.
Нас семеро. Или даже больше. Нам просто не приходило в голову подсчитать, сколько нас садится за стол, просто каждый брал чашку и входил в круг под лампой. Отец приносил вечером какой-нибудь свёрток - в нём и был наш ужин. Мы варили рыбу в блестящем котле, иногда, когда большой город был щедр с ним, вместо крупы мы получали картошку. Она обжигала пальцы, выпадала из рук и катилась через весь стол, но отца, это чаще забавляло, чем сердило. Он начинал улыбаться, от этого брови приходили в движение, уползали куда-то вверх по лбу, и мы, глядя на него, тоже хохотали. И чем громче, чем смелее был наш смех, тем неожиданнее звучал вопрос, останавливающий веселье не хуже стоп-крана, мы прямо-таки летели под откос и ухватиться было не за что. Что, - говорил он, - что вы сделали сегодня?
Мы рассказывали ему про всё. Глупо было что-то скрывать, ведь чаще всего сладости из буфета доставались совсем не за то, на что мы рассчитывали в самом начале. В тот день он слушал, как мы набили в бутылку муравьёв и отправили их в плавание, а это действительно было смешно. Они продолжали строить свои коридоры, мы вычитали об этом в книге без обложки, и это действительно оказалось так. Маленькие беспокойные твари бегали под зелёным стеклом и всё время сбивались на солнечной стороне. Мы стучали по ним палкой, зная, в книге с ними расправлялись также. Но отец уже качал головой, и это означало, что конфет за это не получить. Тогда мы говорили ему про ловлю бабочек, о нашей новой коллекции в длинных сколоченных ящиках. Он ведь раньше любил бабочек, верно? Мы старались его разговорить, разбудить от непонятной спячки, но он снова и снова задавал этот свой вопрос. Как же ему не наскучила эта игра? Вот уже десять лет как мы жили здесь, и он возвращался со свёртком в руках, спрашивал о делах в доме. Кругом был город, поспешный и яркий, но выйти туда одним, в его отсутствие, нам не приходило в голову. "Экономите?", привычно говорил отец и доставал треснувшие очки. Вот и тогда он вздохнул и отвернулся к газете.
А потом произошло что-то странное. Мы закричали ему, что самого главного он ещё не услышал! Что собака, наша собака, которая пропала целый месяц назад! Мы плакали по ней! Мы звали! Искали! Она, она провалилась в колодец! Да, в старый колодец на пустыре! Там не было ни капли воды! Мы вытащили её! Достали с самого дна! А она! Она! Она была вся! Седая!..
Этого не было ни к какой известной нам книге. Его газета лежала на полу, и кто-то из нас поднял её и положил на стол.
Отец смотрел на нас, как на новых, затем встал и пошёл вокруг стола, тяжело, будто выдёргивал ноги из пола. Нам даже страшно стало за него, вдруг вот так он возьмёт и уйдёт в землю, забыв про самое важное. Мы подняли головы. А сладости? - спросили мы. Как же сладости?
Он уже открывал буфет, сняв ключ с тесёмки, доставал заветную коробку, пахнущую карамелью и печеньем. Конечно, конечно, кивал он, сегодня у вас был трудный день, дети. Коробка пошла по кругу, каждый из нас брал себе по полной горсти, и уже опустевшей, обойдя весь стол, она вернулась к отцу. Он не взял ни кусочка, поставил её вновь на полку и спросил на нас: А что было потом? Потом, после того, как вы её спасли?
Сначала мы ничего не ответили, мы только подумали: как же так, он поставил в буфет пустую коробку, а завтра возьмёт её полной?
В аптечке был сонный порошок. Мы похоронили её, ответили мы.
Он стоял в дальнем конце комнаты, лицом к огню и тёр руки, будто от холода. Кто? Кто из вас сделал это?
Как мы могли ответить на этот вопрос? Мы пожали плечами. И, кажется, кто-то всхлипнул.
Чашка на столе. Ни записки, ни знака.
У буфета всего три ноги, вместо четвёртой - толстая книга, история, и чем дольше мы ждали, сидя там, на полу, тем понятнее становилось, что сегодня он не придёт. Ночь накатила на дом, и мы сразу же пропитались ею, хорошо, что тот, кто был сегодня самым старшим из нас, догадался зажечь лампу. Холодно, а дров не осталось. Нам даже не хотелось говорить друг с другом, да и о чём говорить, когда и так всё понятно. Нас обманули, оставили. Он нас предал. Мы вполне сможем жить в том мире за стенами дома, но он нарушил самое важное для нас - порядок, сломал нашу надёжность и ушёл. Да, растопить печку нам было сегодня нечем, но мы ждали его, ждали ужин и пару поленьев. Мы стали ужасно злы. Мы готовы были ударить его, нет, укусить за руку! Пусть знает, как обманывать наши надежды! Там, в буфете, стояла коробка со сластями, мы честно нарушали десяток его правил, но одно - не бери - так ни разу и преступили. И вот теперь он ушёл от нас, и ушёл не просто - забрал с собой самое дорогое, что у нас было, ключ!
И тогда один из нас вскочил и ударил по дверце буфета ногой. Ещё и ещё раз! Обманщик, он заслужил этого! Дерево скрипнуло и с треском открыло щели. Ножка отскочила в сторону, и верёвка, поясок, привязывающий буфет к гвоздю, треснула и бессильно повисла. Он покачнулся и осел на бок. Мы изо всех сил стали колотить по этим ненавистным коричневым бокам, ломая в щепки вечно закрытые дверцы. Первой поддалась полка, она разбилась пополам. Ящики мы выдернули с корнем, и всюду было пусто. Множество блестящих ручек мы оторвали, как лепестки. Мы гадали на них: любит, не любит. Мы кромсали деревяшки ножом, мы пинали их по комнате. У нижней дверцы легко оторвались петли, но на полках, - их мы сразу бросили в печь, - тоже была пустота. Толкаясь и крича, мы колотили по бокам рухнувшего деревянного чудовища, продолжая крушить в щепки, в лучину, нераскрывающиеся дверцы. Видно, замок в самом деле был хитрым, они не открылись, они разом упали на пол. Мы закричали, все вместе, и кинулись к чёрным внутренностям. Коробка! Внутри по-прежнему стояла коробка со сластями.
Один из нас взял её в руки, осторожно, как ребёнка, и поднял крышку. Странно, это был тот самый, отцовский жест, когда, после хорошей истории он, смеясь, ставил её на стол. Мы отступили на шаг, мы даже сели к столу и больше не кричали. Один из нас стоял у окна, прислонившись к стеклу лбом, одна рука внутри коробки. Потом он обернулся.
Зачем так смотреть на нас? Разве мы виноваты, что наша собака провалилась в колодец? Она не смогла бы дальше жить, кто-то должен был дать ей этого яда, да и не яда вовсе, обыкновенного сонного порошка! Разве мы в чём-нибудь виноваты? В том, что не пошли с ним в город? Но он огромный! Там легко потеряться, это же ясно, что без нашего провожатого, знающего, где вход и выход, мы бы увязли в этом месиве людей, площадей, событий! Мы бы никогда не вернулись домой! Да зачем так смотреть? Или мы виноваты, в том, что всегда невпопад отвечали на его непонятные вопросы? Как он сам на них отвечал? Разворачивал свой свёрток и улыбался? А мы? Только вслушайтесь в это: кто из вас это сделал? Кто из вас! Кто!
- Это я усыпил собаку. Это сделал я. Потому, что я любил её.
Я стою у окна перед лицом десяти моих братьев. Мой голос охрип, а руки в занозах. Я не знаю, что теперь делать. В коробке от печенья нет ничего, кроме ключа.
Этой ночи пора превращаться в утро.
В зоопарке не спят большие белые птицы.